среда, 10 марта 2010 г.

Безнравственность и наука


Такой заголовок царапает душу среднего человека. Почему «без-нравственность»? «Нравственность и наука» было бы лучше и понятнее. Да и спокойнее. Но тогда можно было бы и не читать, а, следовательно – и не писать.

Постановка вопроса


Тогда – как быть со жгучим призывом в диалоге между улетающим на «Солярис» Крисом и остающимся на Земле Бертоном в знаменитой повести Станислава Лема? «Наука сама по себе ни нравственна, ни безнравственна. – Объясняет Бертону Крис. – Нравственной или безнравственной ее делают люди». «Так сделайте так, чтобы она была нравственной!» - повысив голос, со страстью отвечает Бертон.

И в этом призыве не один только Бертон. В нем – крик человечества, в подавляющем большинстве своем не имеющего к науке отношения, однако вынужденного не только пользоваться доставляемыми ею – иногда и сомнительными – благами, но и быть определенно страдающей от ее многогранной деятельности стороной.

Когда заходит об этом речь, практически сразу переходят к вопросу о личных моральных качествах ученого. На первый взгляд он кажется довольно бессмысленным. Ну почему надо вычленять моральные качества ученого в особую категорию? Чем она принципиально отличается от категории моральных качеств пожарного или садовника? Теоретически – ничем. Практические же отличия все-таки есть: ввиду особой сложности профессиональных занятий ученого ему легче (гораздо легче!), чем пожарному или садовнику вводить окружающих в заблуждение относительно их содержания, смысла и очень часто неочевидной практической пользы. Поэтому научным шарлатаном быть легче даже, чем эстрадным иллюзионистом.

Основной признак мошенничества, указанный в уголовных кодексах – использование неосведомленности другого лица с целью нанесения ему материального ущерба. Однако каждому понятно, что доказать эту цель гораздо труднее, чем материальный ущерб. А уж людей, не осведомленных в вопросах, скажем, ядерной физики, – пруд пруди. Сами напрашиваются.

С другой стороны, что чаще всего пишут в результатах общеизвестного анализа? «Яйца глист не обнаружены». То есть, может быть, они и есть, но не обнаружены. Может, смотрели плохо. То же самое можно отнести к проверке любого сомнительного эксперимента, автору которого удалось получить «умопомрачительные» результаты. Главное здесь – чтобы этим результатам поверил хоть кто-нибудь в научном сообществе. Остальное приложится. «Вы не видите результата? Плохо смотрели – вот NN видит». Это, как голосование в Верховной Раде, – надо повторять и результат будет.

Сравнительно просто доказывать наличие чего-то: предъявил – и доказал. Но доказать отсутствие… Несуществование чего-то, впрочем, как и существование, даже в математике – дедуктивной науке – вещь относительная, справедливая лишь в данной, конкретной системе аксиом. В естественных же науках, принципиально опирающихся на индуктивные подходы, возможности строгого логического опровержения – нулевые. Их общие законы являются гениальными догадками, озаряющими умы немногих людей. С точки зрения формальной логики, математика построена на песке, а естественные науки вообще ни на чем не построены. Формальных критериев истины в строгом смысле в них нет. Есть в наличии какая-то картина и чувство ее большей или меньшей внутренней самосогласованности, субъективно переживаемое ученым. Дефекты самосогласованности беспокоят. Если новая гипотеза эту самосогласованность увеличивает, к ней нужно отнестись серьезно, какой бы «сумасшедшей» она ни казалась. В противном же случае гипотеза, скорее всего, не имеет шансов быть подтвержденной.

Наука и религия

Можно спросить, чем же в таком случае отличается наука от религии? Отличается. В любом вероучении его «физика и космология» не являются его основной частью. Они играют вспомогательную роль, слегка коррелируя лишь с наиболее яркими, легко наблюдаемыми явлениями окружающего мира. Их основное предназначение – зафиксировать малый масштаб человека в этом мире и создать некую умозрительную среду для функционирования основной своей части – этических предписаний – в форме наград за следование им, и кар – за ослушание. Религии создавались (а они именно создавались, создававшие их люди реально существовали и хорошо известны, их даже нетрудно назвать) не ради познания материального мира и овладения им в материалистическом смысле, а для упорядочивания массового поведения людей путем навязывания им методами морального принуждения определенных форм индивидуального поведения. Религии – это инструмент для управления большими массами людей на больших отрезках времени.

Лишь чуждый научному мышлению человек может сомневаться в том, что религиозная ортодоксия в религиозном обществе способна определять его основные черты на сотни лет вперед даже после того, как оно перестанет быть религиозным. Если церковь учит, что человек питается исключительно от Божьей благодати, она порождает общество апатичных фаталистов, ленивое и чуждое инновационному поиску, а потому технически отсталое и бедное. Иная догма порождает и иное общество, с иным образом жизни и иным уровнем богатства.

Наука же, в отличие от религии, всегда занималась изучением корреляции между явлениями окружающего мира и мира отображающих его абстрактных идей. Открывшееся с развитием науки противоречие между религиозной «физикой и космологией» и научной истиной – это противоречие между главным для науки и второстепенным для религии. Оно, однако, будучи в ходе политической борьбы идеологизированным и раздутым до непомерных масштабов, стало (или может стать) катастрофой для религии и общества, а до некоторой степени – и для науки. Религия в этом противостоянии в значительной степени утратила свой статус «службы нравственности», а взамен приобрела навязанную ей роль «опиума для народа».

Между наукой и религией, как целостными системами мировоззрения, противоречий нет, точно так же, как их нет между евклидовой геометрией и любой из ее неевклидовых производных. Очень умные люди это прекрасно понимали и понимают. Вот почему среди по-настоящему крупных ученых так много и по-настоящему религиозных людей. Они не пытаются логически совместить несовместимое, но принимают и то и другое. Об этом очень емко (и в высшей степени литературно) сказал когда-то Иммануил Кант: «Две вещи поражают мое воображение – звездное небо над моей головой и нравственный закон во мне».

Какие же потери несет наука в этом безысходном конфликте? Ее представители во все большем и большем числе теряют то нравственное чувство, о котором говорил Кант. А из этой потери вытекают и вполне материальные следствия. Полезно в этой связи заглянуть в ее темные закоулки, в которые обычно не принято – да и неприятно – заглядывать. Но, не заглянув туда, невозможно ответить на призыв Бертона.

Наука и «квазинаука»

Первое, что в этой связи бросается в глаза – это расцвет лженауки. Мы уже не говорим о медицинских шарлатанах – они были всегда и, надо полагать, всегда будут. Не говорим и о людях, высказывающих спорные гипотезы и отказывающихся от них под давлением аргументов.

Типичная сфера лженауки – «опровержения» теории относительности и квантовой механики. В начале 70-х годов кто-то опубликовал в серьезном журнале следующую гипотезу: почему бы одновременно с нашим миром не существовать и другому миру, в котором все частицы движутся быстрее света и не могут двигаться медленнее? Такие частицы получили название – тахионы – и примерно с год некоторые физики разрабатывали их теорию. До тех пор, пока академик Я. Б. Зельдович не показал, что их существование нарушает фундаментальные принципы причинности. И этим вопрос о тахионах был закрыт – не было их, нет, и не будет. Представление о тахионах оказалось нарушающим ту гармонию самосогласованности в физической картине мира, о которой шла речь выше. Поэтому те, кому доступно созерцание и понимание этой самосогласованности, легко о них забыли.

Так обстоит дело (и это совершенно нормально) в подлинной науке. В ней бывают заблуждения, которые она преодолевает примерно так, как описано выше. Иное дело – ученый, скажем так, небольшого масштаба. Часто это не очень (мягко говоря) грамотный неудачник, либо человек с узкоспециализированным профилем, по какой-то причине решивший «сделать вклад» в чуждую ему сферу. Ему недоступно восприятие общей картины и ее гармонии, - к сожалению, тип ученого-энциклопедиста остался в прошлом, - он не видит уродства деталей, вносимых в нее ложными идеями, и потому, даже не будучи злонамеренным, готов отстаивать их «до последнего патрона». А патроны у него не кончаются никогда.

Не хочется говорить об откровенных жуликах и мошенниках, в изобилии засоряющих собой общественные «академии» с их «торсионными полями», «сверхчувственным восприятием», с к.п.д. 200%, и т.п. Но все-таки процитируем слова академика РАН Э. Круглякова по поводу «плодотворного сотрудничества» науки и лженауки: «Не секрет, что ряд первоклассных академических институтов получал средства от военных ведомств, в том числе и на весьма сомнительные проекты. Исполнители с самого начала прекрасно знали, что под проектом никакой научной основы нет. В конечном счете, заказчику и предъявлялся отрицательный результат. Ну, а полученные деньги тратились на нечто полезное. Такую логику "голодной науки" можно понять, но нельзя оправдать».

Не «черное», но и не «белое»

Существует, однако, серая область квазинауки, в которой жертвами научных соблазнов становятся вполне достопочтенные люди и их репутации. Но эти же люди, поддавшись соблазнам, продуцируют и сомнительные результаты. Одна такая квазинаука в прошлом году отпраздновала свой двадцатилетний юбилей. Речь идет о «холодном ядерном синтезе» в твердом теле.

О холодном ядерном синтезе мир узнал 21 марта 1989 года из пресс-релиза, выпущенного университетом штата Юта (США). В пресс-релизе сообщалось, что профессор Мартин Флейшман из университета Саутгемптона и профессор Стэнли Понс из университета Юта наблюдали в химической лаборатории устойчивую реакцию ядерного синтеза при комнатной температуре, в связи с чем и пошла речь о «прорыве в сфере энергетики». Оба ученых – электрохимики, и эксперимент их – электрохимический эксперимент по электролизу тяжелой воды, в котором один из электродов был изготовлен из палладия. Они утверждали, что в этом процессе они наблюдали выделение энергии (в виде тепла) большее, чем расход подводимой электрической энергии. И пошло-поехало. Да так, что «едет» и по сей день. Последнее сенсационное сообщение о «холодном синтезе» датируется 27 мая 2008 года. Его сделала группа физиков из Осаки, руководимая отставным профессором Йошиаки Аратой. А несколькими годами раньше российские студенты под руководством своего преподавателя собрали «холодный реактор», в котором вместо драгоценного палладия использовался более доступный вольфрам, и эта установка, кажется, даже демонстрировалась на какой-то международной выставке.

В кристаллических решетках некоторых металлов (и палладий в их числе) строение электронных оболочек атомов таково, что позволяет им поглощать большие количества водорода (равно как и дейтерия или трития – исходных веществ для простейших реакций синтеза). Расстояния между атомами дейтерия в решетке поглотившего его металла становятся сравнимыми с ее межатомным расстоянием (постоянной решетки) и, конечно же, во много (на много порядков!) раз меньшими, чем в газовой фазе или в плазме. Возникает вопрос, не достаточно ли такого их сближения для начала реакции синтеза ядер? Нет, не достаточно. Для начала реакции синтеза расстояние между ядрами (именно между ядрами, составляющими очень малую долю объема, занятого атомом!) нужно сделать меньшим еще более чем в 1000 раз. Не говоря уже о том, что энергия в 17 Мэв, выделяющаяся в каждом единичном акте синтеза, сильно повреждала бы кристаллическую решетку. Да и продукты реакции обязаны присутствовать, а с ними как-то нечетко дело обстоит: то ли есть они, то ли их нет. Однако понимание этих обстоятельств для очень многих людей – среди них и те, чье образование находится на нерядовом уровне – часто оказывается сильно затрудненным. Однажды приняв ложное утверждение, им уже трудно от него отказаться: а почему бы и нет? Почему бы не быть до сих пор неизвестным факторам, разрешающим то, что запрещают известные?

В общем, подтверждения экспериментам Флейшмана и Понса искали многие. Кто-то их видел, большинство – нет. В частности, видели подтверждение у нас в Харькове. 13 апреля 1989 года, всего лишь через 3 недели после пресс-релиза Флейшмана и Понса, в газете «Правда» появилась заметка ее харьковского корреспондента Ильи Лахно. В ней сообщалось, что в Харьковском физико-техническом институте АН УССР «академиком АН УССР В. Зеленским и научными сотрудниками В. Рыбалко, А. Морозовым, И. Мартыновым, В. Кулишом осуществлена реакция ядерного синтеза на дейтерии в палладии при низких температурах». При завидно низких температурах – минус 130-150 градусов Цельсия. О Флейшмане и Понсе – ни слова. Правда, нет и слов «впервые в мире». Зато сказано: «В отличие от всех недавно опубликованных экспериментов, найденный харьковчанами путь представляется авторам более перспективным с точки зрения его практического использования». Очень поспешная публикация, растиражированная газетой в 18 млн. экземпляров!

Есть и еще одно очень важное с профессиональной точки зрения обстоятельство, которое не всякий сразу и уловит без специального разговора с человеком, хорошо разбирающимся в технике физического и, в частности, теплофизического, эксперимента. Речь идет о погрешностях измерения. Дело в том, что в теплофизическом эксперименте типичная погрешность измерения – 15%-20%, если для ее уменьшения не созданы специальные условия. Именно таков масштаб наблюдаемых тепловых эффектов «холодного синтеза» там, где они измерялись! И специальных условий для измерений никто не создавал. То есть, с точки зрения человека, привыкшего добросовестно измерять, о четко наблюдаемом эффекте здесь вообще говорить не приходится. Если же речь идет о наблюдении продуктов реакции (?-излучения или нейтронов), то их интенсивность должна неоспоримо превышать уровень фона.

Можно было бы написать увлекательную повесть об артефактах – фактах, создаваемых самим экспериментатором и той техникой, которую он применяет. Микроскопическая пылинка, случайно севшая на образец для электронно-микроскопических исследований, может дать такую микродифракционную картину, такой «эффект»!.. Но во второй раз его получить невозможно. Таких артефактов в науке – пруд пруди. Хотя бывает, конечно, и иначе.

Была, например, когда-то волнующей темой омагниченная вода. Одни ее видели, другие – нет. Специальная комиссия, созданная Президиумом АН СССР, вынесла по этому поводу решение: не давать оценок, накапливать наблюдения. Впоследствии выяснилось – эффект есть, и эффект довольно яркий (фазовый переход второго рода), но условия его наблюдения носят резонансный характер, и если не знать их наперед, в нужную точку можно попасть лишь случайно. Аналогичная история была и с «серебряной» водой, с ее бактерицидными свойствами. Они есть, но не у всякой «серебряной» воды, а только у той, которая представляет собой слабый коллоидный раствор серебра, или, как сказали бы сегодня – наносеребра.

Мы хотим, чтобы читатель понял: в науке достоверность самого факта наблюдения часто оказывается под сомнением. Это осложняет жизнь науке, зато воодушевляет всяческую лженауку.

Особо нужно подчеркнуть – никто не говорит, что в твердом теле вообще не может быть никаких эффектов, связанных с превращением атомных ядер. Есть даже гипотезы относительно их возможной обусловленности электрослабым взаимодействием. Но это – не синтез, это какие-то другие, принципиально другие эффекты. Если, конечно, они есть.

Мораль сей басни



Университетский пресс-релиз, газета «Правда»… Почему такая поспешность, почему сначала не предложить тему для обсуждения научному сообществу? Почему сразу идет обращение к широкой и, к сожалению, не очень осведомленной в специальных вопросах общественности? Да потому, что в научной печати, даже в такой срочной, как журнал Nature, статьи проходят первоначальную научную апробацию и отклоняются в большом количестве. Прибавьте опасение «первооткрывателя», что кто-то его «обыграет на повороте», перехватит открытие и оттеснит от него. Когда жжет нетерпеливое желание оказаться первым, лучше всех, выше всех, занять самое почетное место, тогда и ученый с заслуженной репутацией, бывает, пренебрегает нормами профессиональной этики. И тогда на карту ставится, если не все, то очень многое. У Флейшмана и Понса, например, была прекрасная научная репутация в США, но они ее потеряли, были подвергнуты практически остракизму – утратили работу и вынужденно переехали в Европу. В США им не простили «много шума из ничего». Флейшман спокойно воспринимает критику. И комментирует ее так: "Физический истеблишмент категорически против нас. Не надо только забывать, что ядерная физика начиналась работами химиков. Физики могут очень многое потерять, если мы окажемся правы".

Мы не призываем подвергать остракизму ученых, занимающихся разработкой сомнительных тем. Как на наш взгляд, так и горячий термояд до сих пор остается в их числе. Мы можем только посочувствовать Флейшману и Понсу, Арате, который, скорее всего, вскоре составит им компанию, да и своим уже присоединившимся к ним соотечественникам. Основанием для такой толерантности служат хотя бы истории наносеребра и «омагниченной» воды. Но за рамками этого сочувствия остается безоглядное амбициозное стремление к личной славе и личному успеху, когда оно начинает реализовываться любой ценой. И здесь мы плавно переходим к несколько иным, но тоже моральным, проблемам.

Корпоративная личность



Существуют значительные противоречия между личными качествами людей, проявляемых ими в личных отношениях и в личном общении, и аналогичными качествами составленного из них же коллектива, корпорации. Корпоративная этика может разительно отличаться от личной. Сами ученые иногда шутливо говорят об «эффекте ученого совета». Каждый из членов совета, объясняют они, максимально к вам благожелателен, он с удовольствием с вами общается, внимательно выслушивает ваш рассказ о ваших проблемах, делает «ряд ценных замечаний», часто не прочь поделиться с вами собственной идеей и т.д., и т.п. Но когда те же люди сидят на заседании совета, а вы выходите к доске и начинаете что-то им рассказывать, они становятся совершенно другими людьми. Они достают свои папки и портфели, раскладывают свои бумаги, о чем-то переговариваются друг с другом, выходят и заходят, иногда обращая к вам величественные взоры – что за бред несет этот малый? Корпоративная этика группы вступает в явное противоречие с личной этикой ее членов. Не надо воспринимать это чересчур буквально – все-таки шутка, хотя и есть в ней большая доля правды. И говорили об этом еще в Древнем Риме: «Каждый сенатор – добродетельный человек, а сенат – злая бестия».

В 1967 году в Харьковском университете проходила научная конференция, на которой присутствовал автор, посвященная 35 годовщине расщепления ядра лития в УФТИ (ныне – ННЦ «ХФТИ» НАН Украины). О том, что это случилось именно в Харькове в далекие 30-е годы, знает каждый харьковчанин. Многие, наверное, знают и имена тех, кто это сделал: К. Д. Синельников, А. И. Лейпунский, А. К. Вальтер, Г. Д. Латышев. Именно в таком порядке стояли их имена в газете «Правда» от 22 октября 1932 года. Под телеграммой о достижении стоит подпись еще одного легендарного человека – первого директора УФТИ Ивана Обреимова. Там сказано: «первыми в СССР и вторыми в мире». О «вторых в мире» присутствовавший в 1967 году автор по молодости лет еще ничего не знал. И был глубоко потрясен, когда на трибуну вышел профессор Я. М. Фогель.

(Скажем о нем хотя бы в скобках несколько слов. Физик мирового уровня, он был одной из ярких фигур в харьковском физическом сообществе, однако имел репутацию неудобного человека, из-за чего к настоящему моменту он забыт почти всеми, кроме своих учеников. Дело в том, что в людях он превыше всего ценил абсолютную порядочность – качество очень неудобное, особенно для начальства, вследствие чего имел много конфликтов. Немногим удавалось преодолеть высоко выставляемую им планку. Его неумение приспосабливаться в конце концов привело к тому, что уже в 70-х годах его лишили допуска в суперрежимный ХФТИ. Говорят, на протяжении довольно долгого времени начальник 1-го отдела приносил ему зарплату домой. Потом его все же уволили.)

Он без обиняков спросил, чего ради сыр-бор горит, если ничего особенно эпохального в Харькове 1932 года не произошло – повторили действительно эпохальный эксперимент Кокрофта и Уолтона, поставленный в лаборатории Резерфорда, но не более. На эти «кощунственные» слова зал отреагировал странно: никто Якову Михайловичу не возразил, но никто его и не поддержал. Его слова «прошли насквозь», как призрак чего-то неведомого. Позже пришло понимание, что призрак этот называется абсолютной порядочностью.

В 2006 году вторым изданием вышла замечательная книга Юрия Ранюка «Лабораторiя №1. Ядерна фiзика в Україні». Из нее можно узнать, что даже планирование эксперимента 1932 года в конкретных его чертах, видимо, не обошлось без Кокрофта – первые относящиеся к нему записи в лабораторном журнале Высоковольтной бригады появились во время пребывания Кокрофта, связанного личной дружбой с К. Д. Синельниковым, в гостях у харьковских физиков.

И. В. Обреимов, К. Д. Синельников, А. К. Вальтер, да и многие другие – это те, кто, говоря словами Давида Самойлова, «устоял в сей жизни трудной» – то есть, сохранил личную порядочность в век тотального размытия ценностей. Вплоть до утраты во имя ее личной свободы, как это случилось с И. В. Обреимовым. В то, что они сами по себе не захотели быть «вторыми в Риме», поддавшись соблазну стать «первыми в деревне», поверить невозможно. Но…

Мы все носим в себе, в большей или меньшей степени этический стереотип «общественное ставить выше личного». И тот, в ком он в меньшей степени выражен, имеет и меньше (а в СССР просто не имел никаких!) шансов занять заметное место в обществе. Публикация в «Правде» 1932 года не выдерживала критики с точки зрения научной этики, но как пиар-акция она позволила проведшим ее людям привлечь внимание – и деньги! – к ядерной физике вообще, и к харьковскому институту в частности. Институт начал реально финансироваться. (В скобках заметим: у публикации в «Правде» 1932 года была все же позитивная мотивация. В отличие от публикации 1989 года. В 1989 году наука не нищенствовала! Кстати, пикантная деталь: если в 1932 году подтвержден правильный результат, то в 1989 - как минимум, сомнительный).

Была ли в акции 1932 года объективная необходимость? Была необходимость добывать деньги на исследования хоть как-то. Да и «место под солнцем» определялось не в научных дискуссиях. В тех условиях эта акция, как способ добычи денег, да и как способ завоевания того самого места, была отнюдь не самым худшим способом.

Ю. Ранюк в своей книге касается перипетий, сопровождавших прохождение заявки на изобретение научных сотрудников УФТИ Виктора Маслова и Владимира Шпинеля «Об использовании урана как взрывчатого и отравляющего вещества», поданной ими 17 октября 1940 года в Наркомат обороны СССР. Уточним – на изобретение атомной бомбы. Прохождение этой заявки тормозилось несколько лет. И кто же ее тормозил? Отрицательные заключения по ней дали академик Я. Зельдович и академик Ю. Харитон. Впоследствии они (академики) получили множество наград, званий и прочих благ за создание атомной бомбы. Правда, в работе использовалacь не эта заявка, а разведданные, передававшиеся Ю. Харитону и другим экспериментаторам от Л. П. Берия через И. В. Курчатова, но схема бомбы была очень близкой. И нет сомнений в том, что действовали они здесь не как человеческие индивидуальности (не было у них для этого личных мотивов), а как руководители больших научных программ и направлений. «Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя…»

Лишь в 1946 году работавший уже в МГУ В. Шпинель получил справку, что свидетельство об изобретении № 6358с им с Масловым выдано. А само свидетельство по сей день лежит где-то в архивах Отдела изобретений Красной Армии в деле №5404/а/. К этому моменту Маслова уже не было в живых. Его с началом войны призвали в армию, несмотря на то, что степень кандидата физ.-мат. наук давала ему право на освобождение от призыва. Погиб он под Баку.

Конкуренция, помимо личного, носила еще и корпоративный характер, и в качестве таковой была жесткой и беспощадной. Если посмотреть на то, что планировалось сделать в УФТИ-ХФТИ в 50-е годы, и на то, что было сделано, то можно удивиться огромной разнице между планом, и реальностью. А причина одна – борьба за деньги, в которой харьковчане, будучи «провинциалами», в те времена чаще всего проигрывали. Деньги у них вырывали, можно сказать, прямо с зубами. (Ситуация с финансированием радикально улучшилась позднее, и вряд ли бы это случилось, не будь того самого повторного эксперимента). И это еще не самые отвратительные примеры корпоративного поведения.

В последние лет 10 по планете прокатилось несколько пиар-волн в связи с разного рода медицинскими угрозами. Караул, накрывают, мол, мрачной тучей смертельные болезни. Гоните, дорогие правительства, свои «бабки» на наши исследования и производство вакцин, а то многих граждан не досчитаетесь. И только когда угрозы не подтверждаются – раз не подтверждается!, два не подтверждается! – начинаешь догадываться, что это ведь фармацевтические и биотехнологические компании-монстры «детишкам на молочишко» госбюджеты «стригут».

В общем, тема эта – бесконечна, и как тут еще раз не вспомнить слова Э. Круглякова: «Такую логику "голодной науки" можно понять, но нельзя оправдать».

© Copyright Тырнов Валерий Федорович (valeryj@mail.ru).

Комментариев нет:

Rambler's Top100 Полный анализ сайта Всё для Blogger(а) на Blogspot(е)! Закладки Google Закладки Google Закладки Google Delicious Memori БобрДобр Мистер Вонг Мое место 100 Закладок